vs. archives

Помоги, Господь, эту ночь прожить,
Я за жизнь боюсь, за твою рабу…
В Петербурге жить — словно спать в гробу!

Январь 1931

Интересно е да се проследи как сравнително критичната преценка на гого феномена от страна на камбуров през 2007-а сабатическа година по-късно пируетно се превръща в дитирамби за господинов, в които академичната фрустрация на единия и комерсиалния успех на другия забъркват отровна смес.

мумия на пчела
в пирамидата на мравуняка
лятото погребано

Я вернулся в мой город, знакомый до слёз,
До прожилок, до детских припухлых желёз.

Ты вернулся сюда, так глотай же скорей
Рыбий жир ленинградских речных фонарей,

Узнавай же скорее декабрьский денёк,
Где к зловещему дёгтю подмешан желток.

Петербург! Я ещё не хочу умирать!
У тебя телефонов моих номера.

Петербург! У меня ещё есть адреса́,
По которым найду мертвецов голоса́.

Я на лестнице чёрной живу, и в висок
Ударяет мне вырванный с мясом звонок,

И всю ночь напролёт жду гостей дорогих,
Шевеля кандалами цепочек дверных.

Декабрь 1930

Лежах сред труповете
Обкръжен от снежната пустош

Тифът е хуманна болест
Умираш с видения

Търсех ключа от вратата на дома си
Обкръжен от снежната пустош

момчето от охраната
на игралната зала

момичето от салона
за лазерна епилация

Куда мне деться в этом январе?
Открытый город сумасбродно цепок…
От замкнутых я, что ли, пьян дверей? —
И хочется мычать от всех замков и скрепок.

И переулков лающих чулки,
И улиц перекошенных чуланы —
И прячутся поспешно в уголки
И выбегают из углов угланы…

И в яму, в бородавчатую темь
Скольжу к обледенелой водокачке
И, спотыкаясь, мёртвый воздух ем,
И разлетаются грачи в горячке —

А я за ними ахаю, крича
В какой-то мёрзлый деревянный короб:
— Читателя! Советчика! Врача!
На лестнице колючей разговора б!

1 февраля 1937

По непотвърдени докрай данни (липса на трактат, манифест и т.п.) вече и високите теоретици започват да тъгуват.

Странно. Основна екзистенциална функция на науката (която разбира се високата теория е склонна да отрича) е държането на разстояние на всякакви „настроености” на обикновеното пребиваване в света.

Когато уважаващи себе си високи теоретици започнат да прибягват до „настроености” от рода на тъгуването, за да обяснят и опишат случващото се, трябва да наострим уши. Нещо се случва.

Колкото тривиално е да тъгуват обикновени литератори шмекери, толкова странно е показно да тъгуват публични фигури, чиято репутация се базира върху недосегаемостта на високата теория от банални „настроености” на литературното поле.

Те – обикновените литератори шмекери и отскоро и (!) необикновените високи теоретици – наричат това: тъгуване пред лицето на идване на апокалипсиса в ранните часове на вечерта.

Ние наричаме това тъга по мирния преход и неговите квазифеодални привилегии.

Ние наричаме техния апокалипсис просто поезия.

Която се взривява в лицето им на литературни апаратчици, усещащи как академичния контрол върху литературното поле им се изплъзва.

Тяхното тъгуване е обикновено шмекеруване, отдавна успешно превъртяно в тривиалната литература.

Техният апокалипсис е нашата поезия.

Не говорите мне о вечности —
Я не могу ее вместить.
Но как же вечность не простить
Моей любви, моей беспечности?

Я слышу, как она растет
И полуночным валом катится,
Но — слишком дорого поплатится,
Кто слишком близко подойдет.

И тихим отголоскам шума я
Издалека бываю рад —
Ее пенящихся громад, —
О милом и ничтожном думая.

〈Не позднее 22 октября〉 1909