vs. archives

Куда мне деться в этом январе?
Открытый город сумасбродно цепок…
От замкнутых я, что ли, пьян дверей? —
И хочется мычать от всех замков и скрепок.

И переулков лающих чулки,
И улиц перекошенных чуланы —
И прячутся поспешно в уголки
И выбегают из углов угланы…

И в яму, в бородавчатую темь
Скольжу к обледенелой водокачке
И, спотыкаясь, мёртвый воздух ем,
И разлетаются грачи в горячке —

А я за ними ахаю, крича
В какой-то мёрзлый деревянный короб:
— Читателя! Советчика! Врача!
На лестнице колючей разговора б!

1 февраля 1937

По непотвърдени докрай данни (липса на трактат, манифест и т.п.) вече и високите теоретици започват да тъгуват.

Странно. Основна екзистенциална функция на науката (която разбира се високата теория е склонна да отрича) е държането на разстояние на всякакви „настроености” на обикновеното пребиваване в света.

Когато уважаващи себе си високи теоретици започнат да прибягват до „настроености” от рода на тъгуването, за да обяснят и опишат случващото се, трябва да наострим уши. Нещо се случва.

Колкото тривиално е да тъгуват обикновени литератори шмекери, толкова странно е показно да тъгуват публични фигури, чиято репутация се базира върху недосегаемостта на високата теория от банални „настроености” на литературното поле.

Те – обикновените литератори шмекери и отскоро и (!) необикновените високи теоретици – наричат това: тъгуване пред лицето на идване на апокалипсиса в ранните часове на вечерта.

Ние наричаме това тъга по мирния преход и неговите квазифеодални привилегии.

Ние наричаме техния апокалипсис просто поезия.

Която се взривява в лицето им на литературни апаратчици, усещащи как академичния контрол върху литературното поле им се изплъзва.

Тяхното тъгуване е обикновено шмекеруване, отдавна успешно превъртяно в тривиалната литература.

Техният апокалипсис е нашата поезия.

Не говорите мне о вечности —
Я не могу ее вместить.
Но как же вечность не простить
Моей любви, моей беспечности?

Я слышу, как она растет
И полуночным валом катится,
Но — слишком дорого поплатится,
Кто слишком близко подойдет.

И тихим отголоскам шума я
Издалека бываю рад —
Ее пенящихся громад, —
О милом и ничтожном думая.

〈Не позднее 22 октября〉 1909

защо е този страх

онова което в нас е машина
ще бъде заменено с машина

другото
ако има такова

принадлежи на смъртта
или на Бог

все начини да кажа
че не знам нищо за случайността
и свободата

Истинският бунт е бунтът срещу смъртта. Никой революционер не може да се нарече така, ако продължава да приема природния ред и смъртта. Да го кажа и наопаки: който се бунтува срещу социалния ред, но не се бунтува срещу природния ред си остава (духовен) буржоа. В този смисъл Розата е книга за Абсолютния Бунт.

Здесь отвратительные жабы
В густую прыгают траву.
Когда б не смерть, так никогда бы
Мне не узнать, что я живу.

Вам до меня какое дело,
Земная жизнь и красота,
А та напомнить мне сумела,
Кто я и кто моя мечта.

〈1909〉

Только детские книги читать,
Только детские думы лелеять,
Все большое далеко развеять,
Из глубокой печали восстать.

Я от жизни смертельно устал,
Ничего от нее не приемлю,
Но люблю мою бедную землю,
Оттого, что иной не видал.

Я качался в далеком саду
На простой деревянной качели,
И высокие темные ели
Bспоминаю в туманном бреду.

Бессоница, Гомер, тугие паруса.
Я список кораблей прочел до середины:
Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,
Что над Элладою когда-то поднялся.

Как журавлиный клин в чужие рубежи –
На головаx царей божественная пена, –
Куда плывете вы? Когда бы не Елена,
Что Троя вам одна, аxейские мужи?

И море, и Гомер — все движимо любовью.
Кого же слушать мне? И вот, Гомер молчит,
И море черное, витийствуя, шумит
И с тяжким грохотом подxодит к изголовью.

〈Август〉 1915